Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

Концлагерь - "Добро пожаловать"

Попов остров , куда нас наконец привезли, не совсем остров. Отделен он от материка только "обсушкой" - низким местом, затопляемым морем два раза в сутки во время прилива. В отлив он соединяется с сушей труднопроходимым болотом. Когда-то он был покрыт лесом, теперь там торчат только отдельные кривые деревья, стелется полярная березка, и моховые болота чередуются с выходами огромных, выглаженных льдами гранитов. На Поповом острове - огромный лесопильный завод, морская пристань, куда приходят иностранные пароходы за советским лесом, а в двух-трех километрах от нее два распределительных пункта Соловецкого концлагеря "Мореплав" и "Кок" . Нас выгрузили и погнали в "Мореплав". Шли мы по грязной, тяжелой дороге, по болоту, по талому снегу. Мы еще хуже держались на ногах, чем нас гнали из "Крестов", вещи валились из рук, но нас также окружили конвойными, также, нет, хуже - понукали грубыми окриками и бранью. Протащившись километра два, мы увидели деревянные вышки, часовых, заграждение из колючей проволоки и огромные ворота. У ворот "за проволокой" был дощатый барак, где находится канцелярия коменданта и караульное помещение. За этими воротами начиналась каторга.

- Посмотрите вверх, - дернул меня за рукав мой сосед. Над воротами была арка, убранная еловыми ветками. Над ней два плаката:

"Да здравствует 1 Мая, праздник трудящихся всего мира!" и

"Добро пожаловать!" Я не мог удержаться от смеха. Смеялись все, кто поднимал голову и видел плакаты. Советское ханжество и административный восторг трудно превзойти.

- Как вы думаете, - не унимался мой сосед, - это для насмешки, для иностранцев или для киносъемки? Нас в это время пропускали через калитку: два часовых, стоявших по бокам, хватали двоих за рукава, проталкивали через узкую дверцу и громко считали - раз, два, три, четыре и т.д. Гепеуст отмечал в книжке, сколько пар протиснуто за проволоку. "Добро пожаловать!" Почти всю ночь мы простояли в строю: пересчитывали, перекликали, проверяли по документам. Наконец, сдача была закончена, концлагерь нас принял, нас снова выстроили, а мы все продолжали стоять. Короткая ночь кончилась, было совсем светло. Воздух стал прозрачный, пахло морем. От усталости, голода и нервного напряжения я не чувствовал своего тела, а только этот знакомый запах морской воды. Море и лес.

"Неужели вы туг сумеете укараулить меня за вашими проволоками? - думал я. - Никогда!". Сердце у меня сжималось от волнения. Мне было все равно, что тут делается.

- Кто служил ранее в ГПУ или Ч К, выходи вперед, - раздалась команда. Из нашего строя вышло несколько человек, их отвели в сторону и построили отдельно.

- Будущее наше начальство, надзиратели. - шепнул мне сосед.

- Кто в момент ареста служил в Красной армии - выходи вперед. Вышло еще несколько человек.

- Будущая военная охрана - ВОХР ,- разъяснил сосед.

- 49-я и 35-я - вперед! Это статьи уголовного кодекса, предусматривающие наказание за воровство, хулиганство и прочее.

- Кем же эти будут - недоумевал мой провинциальный сосед. Мы не подозревали, что эти-то и составят главный контингент наших охранников , надзирателей и особенно воспитателей .

Теперь остались только крестьяне, интеллигенты и рабочие - это настоящие заключенные, этим придется работать. После разделения на "классы" приказали сдать все имеющиеся при нас деньги: их обменивали на специальные деньги ГПУ . У кого денег было, по лагерным понятиям, много, отбирали совсем. После этого нас снова долго обыскивали. Только часов в пять утра нас наконец отвели в казарму, в третью роту. Третья рота составляется из вновь прибывающих и помещается в особом бараке, считающемся карантинным, и потому обнесенным вторым колючим заграждением, охватывающим барак и несколько сажен гранитной скалы около барака. На этой же скале находится зловоннейшая уборная и часть болота, служащего помойной ямой.

Самый барак - низкое дощатое здание с маленькими окнами, стекла которых большею частью выбиты и заткнуты грязным тряпьем. Внутри он разделен на четыре отдельных помещения, взвода, отгороженных дощатыми переборками со щелями, через которые можно просунуть руку. В передней части барака были отделены "красный уголок", канцелярия, где помещалось ротное начальство, и сенцы, ведущие в два эти помещения. Во "взводах", площадь которых была примерно четыре на тридцать метров и по обеим сторонам которых в два этажа тянулись сплошные нары, разделенные посередине проходом, помещались заключенные. Для отопления служила печурка из листового железа. Полы, настланные из тонких реек, гнулись под ногами и были все в щелях. Все было черно от копоти и грязи. Когда я взобрался на верхние нары, думал, что там будет спокойнее, и расположился у внешней стены, я увидел, что сквозь щели можно смотреть наружу. Никаких подстилок на нары не полагалось, да с ними и трудно было бы поместиться, так как на нарах на каждого приходилось сорок пять - пятьдесят сантиметров; всего же во "взводе" помещалось двести пятьдесят человек, во всем бараке - тысяча.

Я растянулся на голых досках с удовольствием, потому что пять ночей в вагоне не спал, а только дремал, сидя и скорчившись, а последнюю ночь нас продержали на ногах, и вытянуться было уже облегчением, хотя кругом было еще больше народа, чем в этапном вагоне или общей камере. Двести пятьдесят человек затискивались на нары, не помещались, боролись за места, толкались и глухо ругались. Но только я лег, бросившись как попало, только бы уснуть, как со всех сторон поползли клопы . Пришлось начинать войну. Не прошло двух часов, за время которых мало кому удалось уснуть, как раздалась команда:

- Давай на поверку! Живо! Нас выстроили по десять человек в ряд, было около ста рядов. Строили долго. Когда, наконец, построили, заставили "рассчитываться" по порядку номеров, как на военной службе. Ехавшие с нами в этапе провинившиеся гепеусты и красноармейцы были уже в форме, вроде военной; на их фуражках красовалась надпись "охрана"; им были выданы винтовки. Они нас выстраивали, командовали, ругались, еще несмело, но стараясь подражать начальству. Взводные и ротный были из уголовных. Привыкшие к роли начальников, они ругались громко, отборной, изобретательной бранью.

Ротный, с худым, испитым лицом, на воле профессиональный вор, расхаживал во франтоватой шинели перед фронтом и громко распоряжался. Когда построение было закончено, он громко скомандовал: "Смирно!" и стал читать приказ лагерного начальства. Читал с особым вкусом, делая необыкновенные ударения и неожиданные паузы.

"Приказ от 2 мая 1931 года по командировке Морсплав Соловецко-Кемских трудовых исправительных лагерей ОГПУ".

На О он сделал особое ударение.

"За нелегальное сожительство на территории лагеря заключенного пятой роты Иванова Василия, он же Петров Иван, осужденного по статье 49 уголовного кодекса, с заключенной Смирновой Евдокией, осужденной по статье 35 уголовного кодекса, подвергнуть содержанию в отдельном помещении с выходом на работу. Заключенных Кузьмину Степаниду и Плотникову Ирину? за невнимательную уборку помещения подвергнуть содержанию в отдельном помещении на семь суток" и т.д.

Мы слушали с интересом. Какие совершаются здесь преступления и какие дают наказания. "Подвергнуть содержанию в отдельном помещении" - значило на иезуитском языке ГПУ посадить в карцер . Под статьей 49 скрывались воры и хулиганы, под 35-й - проститутки. Значит, не всем им удавалось попасть в начальство. Крупных преступлений в этот день не было. Позже нам не раз пришлось выслушивать длинные списки расстрелянных, тогда это бывала главным образом 58-я статья, каэры, которых продолжали добивать.

Окончив чтение и самодовольно оглядев нас, ротный обратился к нам с речью. Оказалось, что произносить речи было его слабостью, и произносил он их нам не менее двух раз в сутки, на утренней и вечерней поверках. Эти речи назывались, как я потом узнал, культурно-воспитательной беседой с заключенными, и наш ротный одновременно являлся и нашим воспитателем.

- Где вы находитесь - начал он эффектным вопросом, произнесенным особо значительным тоном. - В трудовых исправительных лагерях ОГПУ. Понятно? Вас сюда прислали как нетрудовой паразитический элемент для исправления и приобретения трудовых навыков. Понятно? Я вам начальник и воспитатель. Точка. Тут вам теперь не 30 год! Тогда были лагеря особого назначения ОГПУ . Особого назначения - значит, матерщина и дрын. Теперь культурно-трудовое воспитание, грамота, политграмота и прочее. Что такое были лагеря особого назначения ОГПУ? Уничтожение заключенных. Точка. Теперь - трудовые исправительные лагеря. Понятно? Обучение трудовой жизни. Каждый должен здесь обучаться грамоте, а главное - политграмоте и прочему. Понятно? Обучение обязательное в порядке лагерного распорядка. Понятно? Организация у нас полувоенная. К примеру - рота, взвод. Гражданин ротный начальник, гражданин начальник взвода. Культурно-воспитательная работа и дисциплина. Тут вам не бардак! Понятно? Нарушение дисциплины есть нарушение лагерного распорядка. Карцер. Точка. Понятно? Это вступление тянулось долго, затем началась сама речь.

- Во вверенной мне роте произошла, по докладу мне взводного, драка, в которой я усматриваю нарушение лагерного распорядка и классовую борьбу. Точка. По расследовании мной дела, действительно, заключенный Петров Василий, он же Павлов Иван, и заключенный Белозоров, он же Хомутов Дмитрий, избили заключенного Гартюшвили. Это нужно считать, как национально-классовую рознь и преследование национальных меньшинств, что есть классовая борьба. Понятно. А что советский революционный кодекс предусматривает за организацию классовой борьбы? Высшую меру социальной защиты. Точка. Отсюда, вышеупомянутые виновные в нарушении лагерного распорядка будут подвергнуты - в карцер посажу, сукины дети! Понятно? Это вам трудовой исправительный лагерь, а не бардак! Я вам внушу пролетарскую психологию!..

Другое обстоятельство: во вверенной мне роте сегодня обнаружилась также ночная покража у вновь прибывших заключенных девяти пар сапог и ботинок. Что это такое? Самопроизвольное раскулачивание! Раскулачивания я не допущу в своей роте. Понятно? К тому же безобразие, на поверке стоят босые. Гражданин комендант придут. Что это такое? Это не иное, как нарушение лагерного распорядка. А с такими субчиками я по-своему расправлюсь! У меня в роте лагерный распорядок должен быть во! На большой палец. Он поднял вверх кулак с оттопыренным большим пальцем. Знак этот в концлагере имеет колоссальное распространение: занесен он был шпаной, но дошел до высших партийных кругов.

- На поверке номеров рассчитываться четко. Гражданину коменданту, когда они здороваются, отвечать дружно и громко, чтобы в Соловках было слышно. Понятно? Отвечать мне, как гражданину коменданту:

- Здорово, паразиты!

- Здра - крикнули мы довольно нескладно.

- Громче! - свирепо орал наш воспитатель.

- Здорово, шпана, - лихо приветствовал он нас.

- Здра!

- Громче! До вечера держать буду! Громче! Он порядочно потрудился над нами, пока, наконец, не отпустил нас в барак, совершенно издрогших и едва державшихся на ногах. Шесть дней мы голодали в этапе, ночь не спали, отощали так, что голова кружилась и одолевала слабость, что хоть ложись и помирай. "Неужели и теперь есть не дадут?" - думали мы с отчаянием. Ничто другое в голову не шло. Явился ротный, нарядил двух заключенных за завтраком и двух за кипятком.

- Гражданин ротный, а как же насчет посуды?

- Нам есть не из чего, - послышались с разных сторон голоса. В тюрьме своя посуда запрещалась, и если кто брал при аресте с собой хотя бы кружку, то она отбиралась. Естественно, что большинство из нас были без всякой посуды, так как мало кто знал обычай лагерей и успел получить из дома при последней передаче.

- Еще вам в рот кашу класть! Если захотите, найдете из чего лопать, - сказал и вышел. Многие побежали на помойку выбирать брошенные консервные жестянки. Принесли два бака: в одном жидкая, льющаяся, как вода, пшенная каша, в другом наполовину остывший кипяток. Порция на человека примерно двести кубических сантиметров каждой жидкости. Выдали и хлеб. Полагалось четыреста граммов в сутки на каждого человека, нам выдали гораздо меньше.

- Что же это такое? Ведь это смерть! Разве мыслимо на этом человеку прожить - послышались возгласы. В соседнем взводе, где было больше крестьян, протестовали громче. Через несколько минут появился ротный. Ему уже "стукнули", то есть донесли, что заключенные выражают недовольство едой. Он вошел решительно и быстро.

- Встать, смирно! Кто заявляет недовольство пищей? Выходи вперед!? крикнул он громко. - Нет недовольных? Точка. Смотрите, чтобы у меня массовых выступлений не было! Сейчас направлю в ИСЧ (Информационно-следственная часть ЦК лагерей ), там разберут по закону. Узнаете, что значит массовые выступления в концлагере. Разговор там недолгий - изолятор и шлепка. Понятно? Каша жидка? Это перво-наперво не каша, а кашица. А кашица другой не бывает. Понятно? Он обвел всех испытывающим взглядом, круто повернулся и вышел. Из-за острого голода все, у кого еще были кое-какие деньги, бросились добывать еду. В ларек ГПУ нас не пускали, но через охрану можно было купить за деньги некоторые испорченные продукты, заплесневевшую копченую селедку и бракованные консервы.

На воле, даже в СССР, продать такой товар невозможно, и его сплавляли по полной цене голодающим заключенным. Кроме этой легальной продажи можно было добыть через охрану и через уголовных, входивших в сделку с охраной, черного хлеба по пять рублей кило, при казенной цене в девять копеек кило, и воду по пятьдесят копеек кружка. Мы все мучились от жажды, пить нам почти не давали, и на этот расход шли даже самые неимущие. Кроме того, можно было добыть махорку по три рубля пятьдесят граммов, и даже водку, но я не могу представить себе, по какой цене. Все тратили последние копейки, зная, что перспектива перед нами открывается самая ужасная, но и настоящее было невыносимо.

После этого "завтрака", повергшего всех в уныние, нас, человек по тридцать, начали выводить партиями в баню. Баня , хорошее рубленое здание, разумеется, построенное руками заключенных, находится тоже за проволокой, на самом берегу залива. Тех, кого вели в баню, заставляли брать все имевшиеся вещи: шубу, шапку, одеяло, подушку. Вещи эти мы обязаны были сдать в дезинфекцию - так же, как и все, что было на нас надето. Голых, нас строили в очередь перед загородкой, где помещалось четыре парикмахера, тоже заключенные - уголовные. Двое стригли машинкой волосы; двое брили волосы на теле. Работали они с быстротой и остервенением. Инструменты были тупые. Выходившие из-за загородки после парикмахеров имели вид смущенный и растерянный. Действительно, они являли жалкое зрелище. Волосы были выстрижены клоками и лестницами: там, где была борода, торчала разной длины щетина, вперемежку с клочьями, не попавшими под машинку. По телу сочилась кровь от порезов бритвой. Отдельной кучкой стояли раздетые священники и о чем-то совещались между собой. Им, видимо, это было тяжелее и унизительнее других. Но и они, махнув рукой, пошли за загородку. Издрогшие, посиневшие, окровавленные порезами, входили мы в баню. Перед входом каждому давались два жестяных номерка на получение воды и крошечный кусочек липкой мази - мыла.

Проведенной воды в бане нет, и каждому выдавалось по две небольших шайки тепловатой воды, а так как в бане было очень холодно, то вода тотчас же остывала. Вымыться таким количеством чуть теплой воды было невозможно. Пополоскавшись, мы выходили в раздевальни, где долго дрогли голые и мокрые, пока не получали из дезинфекционной своего белья и платья. Вещи с трудом можно было узнать: все было невообразимо смято, точно изжевано, от них шел отвратительный запах. Вид меховых вещей был ужасен: мех разваливался, из-под него белыми клочьями торчала вата. В этой одежде, превратившейся в отрепья, издрогшие, обезображенные ужасной стрижкой, печальным строем плелись мы назад в барак.

Погода испортилась. Дул пронзительный северный ветер, хлопьями падал снег. В бараке было нестерпимо холодно. Я залез наверх, на свое место. Сквозь щели в стене намело снегу. Пришлось затыкать щели бельем. Тщетно просили мы ротного выдать дров, чтобы протопить печку, - не разрешил.

Голодно было отчаянно. Принесли обед: суп из квашеной капусты, пролежавшей не меньше двух лет, вонючей, разваливавшейся на волокна, и ту же "кашицу" на второе. Делать было нечего. Мы сложились с соседом и купили килограмм заплесневелой копченой сельди. После этой покупки у меня осталось два рубля, у моего соседа, одного из крупнейших петербургских инженеров, три с полтиной. При ценах, по которым нам отпускали продукты, этих денег могло хватить в лучшем случае на то, чтобы еще два раза чего-нибудь поесть. Ждать денег нам было неоткуда. У него дома осталась жена и двое маленьких ребят, которым самим нечего было есть, у меня - сын двенадцати лет, один, который должен был кормить мать, сидевшую в тюрьме.

Предстоял голод. Режим питания мог вести только к медленному умиранию. За дорогу цинготные признаки у меня стали резче: кровоточили десны, трудно разгибались ноги. Хоть бы на работу послали, там, говорят, кормят лучше. Пока мы грустно размышляли о нашем будущем, в бараке зашевелились, с верхних нар свешивались, чтобы лучше видеть, что делается внизу, послышались удивленные восклицания. В барак вошла женщина! Она была молодая, лет двадцати, в арестантском бушлате и очень короткой юбке. Причесана она была не без кокетства; смазливая рожица, манера держаться, весь ее облик не оставляли сомнения в ее профессии. Ее сопровождал молодой человек в арестантском платье, с бритой актерской физиономией. Дойдя до середины барака и собрав вокруг себя толпу любопытных, девица обратилась с речью.

- Товарищи! Подписывайтесь на заем пятилетки в четыре года! Заключенные должны подписываться, как и вольные граждане. Каждый заключенный должен принимать участие в постройке социализма. Подписывайте, кто сколько может. Я принимаю запись в рассрочку: кто сколько подпишет, в шесть месяцев должен уплатить. Мы слушали ее, разинув рты от удивления. Как, и здесь с нас требуют подписки на заем! У нас отняли все, сослали в каторгу, семьи, без куска хлеба, у многих конфисковано все имущество до последнего стула, до лишней детской рубашки. Мы раздетые, голодные, доведенные до последней степени нищеты и унижения, и с нас еще требуют "добровольной" подписки на заем! Послышались несмелые голоса не то протеста, не то недоумения.

- Откуда же мы возьмем?

- У нас и так все отобрали.

- Подписаться можно, а чем платить будем?

- Жрать нечего, с чего нам займы покупать?

- Товарищи, - заявила она кокетливо-обиженным тоном, - это очень странно - такое отношение вашей роты. Надо сознательность иметь. Откуда деньги? Может, кому из дому пришлют.

- Дома самим жрать нечего. Там тоже с них последнее на займы отбирают! - крикнул кто-то сзади.

- На работу вас потом пошлют, - продолжала невозмутимо девица. Будете премиальные получать. "Премиальное вознаграждение" выплачивается заключенным, находящимся на работах. Для обычного рабочего оно не превышает трех рублей в месяц.

- Что это такое, - закончила девица капризным тоном, - столько мужчин и никто не желает подписаться! Вот я тоже заключенная, у меня тоже ничего нет, а я подписалась.

- Вы, гражданочка, по какой статье - раздался насмешливый вопрос.

- По 35-й (хулиганство, воровство, проституция.- В. Ч.). Я социально- близкий элемент.

- Ты тут, девка, не пропадешь, заработаешь, - буркнул кто-то поблизости.

- Этой на все хватит, и на займы, и на пудру.

- Мужчины, нельзя оскорблять, надо сознательность иметь, - сюсюкала она, очевидно, не обижаясь.

- Товарищи, - вступился тогда авторитетным тоном сопровождавший ее молодой человек, до того времени мрачно молчавший.

Каждый должен доказать здесь свою лояльность. Кто не желает на заем подписываться, а тем более как здесь многие явно агитируют против займа, есть закоренелый враг советской власти, не желающий исправления. Здесь против таких принимаются свои меры. Рекомендую на заем подписываться. К нашему изумлению, один из прибывших с нами "валютчиков" протиснулся к девице, взял у нее разграфленный лист, написал свою фамилию и в графу "сумма" поставил пятьдесят рублей. Сумма это была для заключенных огромная. Все притихли и следили с волнением за этим человеком.

- Вот видите! - с торжеством вскричала девица. Какие товарищ сознательные! За первым протолкнулся второй, третий, четвертый. Речь молодого человека действовала. Сначала записывались те, у кого деньги были отобраны при вступлении в лагерь и записаны на их счет. Потом пошла записываться и голытьба. Жались, думали, кряхтели и писали, кто десять рублей, кто пятнадцать. Девица и молодой человек работали, что называется, в ударном порядке. Около них стояла очередь.

- Откуда у вас столько денег - спросил я "валютчика".

- Ну, я подписал те, которые у меня отобрали. Пусть берут на заем. Я все равно не увижу их до конца каторги. Все равно - деньги пропали.

- Дурацкое положение получается, - говорил мне тихо сосед. Смотрите, все подписываются. Эдак мы с вами вдвоем окажемся в числе неисправимых врагов советской власти.

- А ну их к черту, - огрызнулся я. Срок, что ли, лишний дадут, если не подпишешься? Вы посмотрите, какая умилительная картина. Заключенные, каторжане, неисправимые контрреволюционеры, голодные, оборванные, обесчещенные, горят энтузиазмом к строительству социалистического отечества, стоят в очереди и подписываются на заем пятилетки. Попробуем узнать, на что вон N. рассчитывает, у него нет ни гроша, а он на двадцать пять рублей подписался. Я тихонько обратился к N.

- Вы что, наследство собираетесь получить - на четвертной кутнули?

- Что же делать, если все подписываются. Ну и черт с ними, пусть чувствуют мое исправление и сознательность.

- А как платить будете?

- Понятия не имею! У меня ни гроша и прислать некому, потому с легкой душой и подписываюсь. Что с меня взять, штаны, что ли, снять? В результате подписалось больше половины арестантов. Упорно не подписывались крестьяне и небольшая кучка интеллигентов.

- Все равно, товарищи, подпишитесь! насмешливо говорил молодой человек. - Как только на работы возьмут, так первые премиальные и отдадите.

- Ладно, пусть сначала дадут, а потом и отбирают. А пока что у нас нет. За девицей явился парикмахер с маленьким деревянным сундучком. Он надел грязный халат и разложил на грязном подоконнике свои атрибуты, расставил флакончики с подозрительной парфюмерией и водрузил небольшое зеркало.

- Кто желает стричься или бриться за плату, по дешевой таксе, давай, подходи. Все были так обезображены стрижкой в бане, что желающих нашлось много. Совестно было ходить в таком виде. Все парикмахеры в лагере уголовные и крепко между собой сорганизованы. Несомненно, что те, кто бесплатно нас сегодня безобразил в бане, были в стачке с теми, кто теперь брался исправить их работу за плату. Барыши пополам. Он принялся за работу, действуя быстро и жестоко.

- Одеколончиком освежить? Полтинник стоит. Если заключенный отказывался, он брил так, что все лицо было в крови. За работу брал с индивидуальным подходом, с кого рубль, с кого полтинник, чтобы никого не упустить. В самый разгар его работы, когда перед ним сидел заключенный с наполовину выбритой физиономией, вошел взводный и крикнул:

- Парикмахер! Давай к ротному!.. Бриться хочет. Парикмахер, не обращая внимания на недобритого клиента, сложил свои инструменты в ящичек и исчез к ротному. Парикмахер в лагерях обслуживает все начальство, от взводных до самого начальника лагерей. Разумеется, начальник им ничего не платит ни за работу, ни за материалы, и они должны все это выколотить с заключенных. Так кончились наши первые сутки на каторге.

"Добро пожаловать!" - вспомнился мне плакат над воротами.

Ссылки:
1. КОНЦЛАГЕРЬ (ЧЕРНАВИН В.В.)

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»