Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

Чернавин В.В. Последнее испытание и приговор

После моего бурного допроса следователь вызвал меня ровно через неделю. Сидел он мрачный и злой.

- Садитесь. Что же и сегодня будем кричать друг на друга? Я пожал плечами.

- Не знаю, какой метод допроса примените вы сегодня. Это зависит не от меня.

- Давайте беседовать мирно. "Беседа" заключалась в том, что, не усложняя допроса "техническими деталями", как первый следователь - Барышников, этот, Германов , все свел к одному - "сознаться". "Сознаться" в собственном вредительстве или "сознаться" в том, что я знал о "вредительстве" Толстого и Щербакова .

Он не пытался ловить меня, узнавать о моей работе или разговорах. Он все усилия направил к одному: заставить меня подписать "признание". Допрос он вел без крика и ругани, очевидно, убедившись, что "на бас" меня не возьмешь, но напряжение чувствовалось огромное. Мне было ясно, что он не остановится ни перед какими "мерами воздействия", и только не решил еще, какими именно. Мне казалось, что в "методах дознания" я был теперь достаточно опытен, и неожиданностей для меня быть не может. Вскоре я услышал то, что предугадывал.

- Мне придется применить к вам особые меры, если вы не подпишете признание.

Так, - подумал я, - начинается, теперь держись?.

- Мне придется арестовать вашу жену, и она буде сидеть в тюрьме, пока вы не подпишете чистосердечного признание. Я молчал. Удар был жестокий и неожиданный.

- Ну? Вам это безразлично? Он говорил медленно, четко, следя за мной.

- Я вам сказал, что признаваться мне не в чем, а лгать я не буду. Я слишком уважаю следственные органы ГПУ, чтобы из страха перед вашими угрозами давать ложные признания, - отвечал я так же медленно и четко, зная, что эта фраза должна была его взбесить. Ему ответить на это было нечего, для меня это была единственно доступная месть. Он отправил меня в камеру. Состояние мое было отчаянное. Увы, на этот раз я верил следователю. Он, несомненно, понял, как и первый, что меня не сломить ни угрозой расстрела, ни карцером, ни стоянкой. Он нащупал новый, более чувствительный удар - семью. Я давно примирился с мыслью, что сам погибну, но оставалось утешение, что уцелеют жена и сынишка, как бы ни трудно им без меня пришлось. Теперь рушилось все. Приведет ли он в исполнение угрозу? Узнаю это только через неделю, когда мне принесут из дому передачу: список вещей был всегда написан рукой жены. Если будет другой почерк, значит? Мне не пришлось ждать три недели: он вызвал меня через три дня.

- Вчера я арестовал вашу жену. Теперь она в тюрьме на Шпалерной. Я молчал и думал только о том, как скрыть свое волнение. Он не должен был видеть, как это на меня действует, только этим я мог не ухудшить положение жены.

- Что же мне было делать, - продолжал он, пристально наблюдая за мной.

- Все другие меры уже исчерпаны. Надо вас заставить сознаться. Ваш сын пока остался дома. Если вы будете продолжать упорствовать, жена будет отправлена в Соловки. Пауза и испытывающий взгляд.

- Вы понимаете, какая участь ждет женщину на Соловках? Пауза.

- Вы знаете, у нас там с женщинами не очень церемонятся.

- Что же я могу сделать - отвечал я, сдерживая себя изо всех сил. - Не я посылаю ее на Соловки.

- Не вы? Сознайтесь, и ваша жена будет немедленно освобождена.

- Мне не в чем сознаваться.

- Не желаете разоружаться? Упорные враги нам не нужны. Вы будете расстреляны, а жена пойдет на Соловки. Подумайте, что будет с вашим сыном.

- Советская власть о нем позаботится,- отвечал я жестко.

- Запомните, что я говорю с вами в последний раз. Не отвечайте мне сейчас, я вижу, вы слишком взволнованы. Я пожал плечами и зло посмотрел на него.

- Я прошу вас не отвечать мне сейчас. Обдумайте хорошенько свое положение. Он достал лист бумаги и карандаш.

- Идите в камеру. Я буду ждать три дня. Трое суток. Я буду ждать вашего письменного признания. Вы его напишите кратко: "Признаю себя виновным во вредительстве", или: "Я знал о вредительстве Толстого и Щербакова". Этого будет достаточно. Вы передадите заявление дежурному надзирателю. Мне его доставят немедленно, и я тотчас же дам распоряжение освободить вашу жену. Освобождение ее зависит только от вас. Помните это! Если же вы не пришлете мне признания, я говорю это в последний раз, ваш первый вызов из камеры будет вызов на расстрел. Через трое суток вы будете расстреляны. Вы знаете, что мы не шутим, когда говорим с вредителями. Не забывайте участь Толстого. Будьте уверены, что ваша жена поедет на Соловки, а сын - в дом беспризорных. Все это зависит только от вас. Он протянул мне бумагу и карандаш.

- Не возьму я вашей бумаги, - вскричал я,- что за дурацкая комедия! Стреляйте сейчас, понимаете, надоело мне это, понимаете, стреляйте! Револьвер при вас, а мне не в чем сознаваться.

- Что ж, самоуправством мне заниматься - отвечал он насмешливо.- Мы не торопимся. Все будет в свое время, когда будет оформлено.

- Идите, оформляйте. Настукайте в канцелярии бумажку, поставьте печать, долго ли? Я вас подожду: приходите и стреляйте. Сознаваться же мне не в чем.

- Я вас просил не отвечать мне сейчас. Я уверен, что когда вы подумаете и оцените хладнокровно свое положение и положение вашей семьи, вы подпишете признание. Не хотите брать бумаги - не надо. Стоит вам вызвать дежурного, и в любой момент, в течение трех суток, вам тотчас дадут бумагу и карандаш. Трое суток даю вам на раздумье, а затем пощады не ждите ни себе, ни жене. Идите в камеру.

Солгал он или сказал правду? Неужели все кончено? Неужели жена в тюрьме? Я мучительно ждал передачи. Схватил записку, - она была написана рукой сына. Внизу стояла трогательная детская подпись: "Сын А. Чернавин". Придумал такую подпись "сын". Ах ты, бедненький мой сынишка. В двенадцать лет должен мешки с передачей по тюрьмам таскать. Это вместо ученья и школы. Откуда у тебя теперь деньги? Сам ходишь на рынок продавать вещи? А дальше? Как дальше будешь ты жить? Ты и не знаешь, что тебя ждет через три дня. Третий день кончился. Я вызвал дежурного и потребовал бумагу и карандаш. На половине листка написал следователю, на второй - копию прокурору:

"Мне предъявлено обвинение во вредительстве. Я никогда не вредил, ничего о вредительстве других не знаю; ни от кого денег незаконно не получал. Подписался и отдал дежурному. Я ждал расстрела и хотел оставить после себя документ в том, что за мной нет вины и что ни на какие признания я не пошел. Наступил вечер. Была команда спать. Мы легли. Свет мы погасили, но у нас никто не спал. Если следователь не солгал, меня должны были сейчас взять на расстрел или перевести в камеру смертников. Прошло около часа. Мы тихо переговаривались и все время прислушивались. По коридору - шаги, звон ключей. Остановились у нашей двери. Зажгли свет, гремят замком.

- Хвамилия - ткнул пальцем конвойный, обращаясь к летчику. Я громко назвал свою фамилию, так как знал, что пришли за мной. Он сразу обернулся ко мне.

- Имя, отчество? Я ответил.

- Давай с вещами! Следователь не обманул.

Я собирался рассеянно. Не все ли равно, что взять с собой. Недалеко. Мои компаньоны помогали мне особенно тщательно, чтобы показать, что они не верят в расстрел. Лица их были бледны и серьезны, они старались меня ободрить и избегали смотреть мне в глаза. Стража торопила. Как это все знакомо. Сколько раз я видел, как берут на расстрел. Я простился, вышел в коридор. Дверь захлопнулась. Они там, в камере, оставались, чтобы еще какое-то время быть живыми.

- Давай!

- Куда? - спросил я громко.

- Тише. За мной. Один страж пошел впереди, другой сзади. При выводе на допрос или переводе в другую камеру обычно ведет один. Идут, осторожно ступая по настланным веревочным половикам, чтобы не было слышно в камерах. Прошли одну галерею, спустились этажом ниже, опять повели по галерее.

- Стой здесь. Один страж пошел вперед, к нему навстречу вышел корпусной, поговорили беззвучно, неслышно.

- Давай! Двинулись опять. Остановились около двери камеры. "Смертная, - подумал я,- значит, не сейчас стрелять будут".

Загремели ключами, открыли дверь, я вошел. Это была самая обыкновенная камера, точь-в-точь такая же, как та, из которой меня только что вывели. В ней было четыре человека. Пятого только что взяли "с вещами", куда - никто не знал. Ясно, что следователь решил сыграть со мной шутку. На другой день утром он вызвал меня, чтобы удостовериться в эффекте. Но я всю ночь проспал на новом месте, как убитый, и, отвечая ему, мог сделать скучающее, безразличное лицо. Он допрашивал меня, как всегда, словно забыв об обещании вызвать меня только на расстрел. И только перед тем, как отпустить, задал мне совершенно необычный вопрос.

- Ну а скажите, что в вашей работе за последнее время можно было отметить, как полезное для дела? Какие ваши научные работы нашли применение в производстве? Я назвал несколько работ своей лаборатории, получивших широкое применение на практике. Он что-то записал и быстро отпустил меня в камеру. Затем он не вызывал меня около месяца и десятого апреля объявил мне об окончании следствия. Я спросил его, получил ли он мое заявление с копией прокурору.

- Какое значение может иметь такое заявление?! Довольно вам тысячи получать! Поедете теперь работать даром в тот же Мурманск, - и, спохватившись, добавил, - конечно, если коллегия вас не расстреляет.

Первый раз за полгода заключения я услышал, что меня могут не расстрелять. Приговора я ждал с полным безразличием: пять или десять лет - не все ли равно? Меня беспокоило одно: выпустят ли жену? Какой смысл был держать ее теперь, когда следствие закончено, и они прекратили все свои опыты с "нажимами"? С волнением ждал я каждой новой передачи, которую сократил до минимума, отказываясь от всего, чтобы сохранить что- то для сына, но каждый раз передача приходила с его подписью, а все, что передавалось, белье, продукты, говорило, что ее дома нет. Оставалась надежда, что ГПУ бюрократично, делает все медленно и потому, может быть, еще не собралось ее выпустить, но прошло две недели, две передачи, а известий от нее все не было. Полгода я жил в тюрьме одним - борьбой со следователем. Жил в страшном напряжении. Теперь все оборвалось, надо было сидеть и ждать бессмысленного приговора. Я чувствовал только пустоту и злобу. Такую злобу, от которой задыхался, которая в буквальном смысле не давала мне ни есть, ни спать. Трое суток я ничего не ел и не пил, потом заставлял себя есть, но с большим трудом, и худел с невероятной быстротой. Угнетало меня сознание бессилия и полной безысходности. Я чувствовал себя, как зверь в клетке, который понял, что нет смысла грызть железные решетки, что ему не сломать их и не увидеть воли. Не знаю, как мной овладела мысль - побег. Неужели покориться им? Неужели не изобрести чего-нибудь, чтобы вырваться от них? Теперь я ждал одного: куда сошлют, что сделают с женой и с сыном. Надо, чтобы все докатилось до конца, тогда я смогу разрабатывать план побега. Эта мысль поглотила меня всего. Я больше не замечал ни тюрьмы, ни людей, окружавших меня, и ждал только приговора. 25 апреля, днем, в камеру вошел корпусный, вызвал меня по фамилии и прочел:

"Выписка из протокола заседания выездной сессии ОГПУ от 13 апреля 1931 года. Слушали дело **2634 Чернавина В. В., обвиняемого по статье 58, пункт 7. Постановили: сослать в концлагерь сроком на пять лет. Дело сдать в архив".

- Распишитесь, что приговор вам объявлен. Расписался.

- Могу я послать домой телеграмму?

- Можете, если у вас есть деньги. Я написал телеграмму на имя сына: "Получил приговор, проси свидания", и передал дежурному. В тот же день меня повели на медицинский осмотр, а когда тюремный врач записывал на бланке мои приметы, мне удалось прочесть следующее:

Направление ? Соловецкий лагерь, г. Кемь. Содержание - в общем порядке.

Это значило, что я не попал в разряд "запретников", режим которых во время этапа и в концлагере особенно тяжел. Как это ни странно, но известие о том, что меня ссылают в Соловецкий концлагерь, прославленный необычайной жестокостью обращения с заключенными, привело меня в хорошее расположение духа. Мне ярко представились места, знакомые по многим экспедициям: глубокие шхеры Белого моря, архипелаги, бесконечный лабиринт заливов и проливов, скалы, набросанные в беспорядке граниты, едва проходимые леса и болота. Только бы мне до моря добраться, а там потягаюсь с охраной. Сколько там до границы, соображал я, восстанавливая в уме карту, - двести - триста километров и сплошь необитаемый лес и болота. Превосходно. Это-то мне и нужно.

И я в ту же минуту решил, что бегу в Финляндию. К вечеру меня перевели в другой этаж. Говорили, что отправят завтра, так как тюрьма переполнена и ее стремятся разгрузить нашей отправкой. Выездная сессия "работала" на этот раз не менее плодотворно, чем всегда, и за три дня, с десятого по тринадцатое апреля, рассмотрела и вынесла решения по 300 делам. Несколько человек были приговорены к расстрелу, остальные к каторжным работам. Мой приговор был из легких. Всего на рассмотрение каждого дела пошло у них по три минуты. Никого из нас судьи, конечно, не видали. Суд это был, несомненно, своеобразный, но действительно скорый.

Итак, я больше не был гражданином, хотя бы подследственным; я был каторжником. Таков был результат "следствия". Полгода заключения, семнадцать допросов. Какой материал добыли они против меня? Никакого. На основании чего меня "осудили"? Не было у них основания. Что осталось у них в протоколах? Моя биография, из которой видно, что я работал с шестнадцати лет и всю жизнь жил своим заработком. Мой послужной список, из которого видно, что за все время советской власти я вел крупную научную и практическую работу. Ни в одном протоколе нет ни намека на мою вину. И вывод - пять лет каторги. Какое тяжкое преступление надо было совершить "в мрачные времена царизма", чтобы получить такой приговор?

Теперь же этот приговор звучал почти как оправдание. Меньше, то есть три года, дают только молодежи, не работавшей на ответственных должностях. Кругом все радовались за меня и поздравляли.

- Вот видите! Только пять лет и без конфискации имущества. Что значит не сдаваться им!

- Жену, наверное, выпустят, если вам только пять дали. Действительно, все время следствия оба следователя твердо ставили передо мной дилемму: сознаться - десять лет; не сознаться - расстрел. Я не сознался и получил пять лет. Что было бы, если бы "сознался"? Почти не сомневаюсь, что был бы расстрелян, так как в руках у них был бы первый и единственный "документ", свидетельствующий против меня. Но что они сделают теперь с женой? Арестованная, чтобы оказать этим давление на меня, она могла пойти и на каторгу. Таких примеров мы видели немало. Одна пошла в концлагерь и без предварительной отсидки. Я строил фантастические планы ее освобождения и бегства, но понимал, что главное сейчас в нашей судьбе - это ее свобода.

От стражи мы узнали, что на этап нас отправят завтра. С утра некоторых вызвали на свидание. Все были в волнении, удастся ли в последний раз увидеться со своими. За время следствия почти никто своих не видел, но при отправке в концлагерь свидания давались сравнительно легко. Весь вопрос - успели ли родные получить известие об окончании "дела" и об отправке этапа, успели ли проделать за несколько часов необходимые, но мелочные и хлопотливые формальности.

День шел, а огромное большинство не вызывали на свидание. Для нас же сейчас это было все. Если кто и не говорил, то думал только об этом. Мы потеряли все, но неужели мы не имели права в последний раз взглянуть на наших близких? Нас готовили к отъезду: отбирали казенные вещи - миску, кружку; снаряжали партиями в баню. После того как следствие тянули минимум полгода, теперь вокруг нас шли суетня и спешка. Я старался не

Ссылки:
1. ТЮРЬМА (ЧЕРНАВИН В.В.)

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»