Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

Чернавин В.В.: безысходность советской тюрьмы

В Крестах время шло, как на Шпалерной, но многие попадали сюда к концу следствия и вскоре уходили на этап. Так ушел наш профессор, получив десять лет концлагерей. На его место посадили военного летчика, совсем еще молодого человека. Откупившегося Ивана Ивановича сменил один из служащих Академии наук. Все шло как-то уже по-обычному, и людские драмы волновали, может быть, меньше, чем в первое время, когда раз ночью к нам втолкнули в камеру нового заключенного, судьба которого нас потрясла своей безысходностью. Это был совсем молодой человек. Вид у него был ужасный. Одежда изорвана так, как после схватки, руки дрожали, глаза блуждали. Он был в таком страшном возбуждении, что никого не видел и ничего не замечал вокруг. Вещи свои он беспомощно выронил из рук, затем пытался ходить по камере, хотя пол был занят нашими телами. Потом остановился в углу у двери, хватаясь за голову и бормоча несвязные слова.

- Сорок восемь часов? Через сорок восемь часов расстрел. Конец. Выхода нет. Куда мне деваться? Он метался, как в предсмертной тоске. Мы предлагали ему сесть на койку, устроить как-нибудь вещи, выпить воды, но он не слышал и не замечал нас, видя перед собой только свое. Наконец, на вопрос кого-то из нас, откуда он, кто он, он обратился к нам и стал неудержимо говорить, рассказывая о себе и пытаясь хотя бы нас заставить понять то невероятное, нелепое стечение обстоятельств, которое его губило.

- Вы понимаете, - говорил он, я - истерик. С болезненной фантазией, с манией выдумывать необыкновенные истории. Но как объяснить это здесь, следователям? Как заставить их поверить, что я все это выдумал? Невозможно. Меня расстреляют. Сорок восемь часов. И никакого выхода.

- Что же вы выдумали?

- Динамит? Что я хранил динамит. Никогда никакого динамита у меня не было. Но я сказал моей жене, ну да, студентке. Я с ней жил, когда учился здесь, в Петербурге. Зачем сказал? Почем я знаю, зачем? Для интересности. Она перепугалась, заставила дать клятву, что я отдам динамит тем людям, которые поручили мне его хранить. Я обещал,- он дернул плечами, - его же не было! Но я же не мог ей объяснить все это. Такая глупость!

Потом я и забыл, что ей нагородил. Расстался с ней. Кончил институт. Женился, уехал с женой на юг. Она скучала, хотела жить в Москве, хотела одеваться, бывать на вечеринках, принимать гостей. Я с головой ушел в работу, получал мало. Мы ссорились. Обыкновенная история. Раз поругались крупно из-за новой шляпки, из-за накрашенных губ. Она оделась, заявила, что уходит из дома и больше не вернется. Ушла, потом вернулась, стала ласкаться, просить прощения. А всегда дулась после ссор. Я думал, она, правда, поняла, что виновата, думал, что жизнь пойдет по-новому.

Мы переглянулись. Нам в голову пришла скверная мысль: куда она ходила? Почему могла почувствовать себя виноватой? А он говорил, будто не понимая, что раскрывает перед нами.

- Ночью просыпаюсь, жена сидит у меня на постели и смотрит на меня в упор, так странно, страшно.

- Где, - говорит,- ты спрятал динамит?

- Какой динамит? Что за вздор? Я не знаю, как он и выглядит! Что за глупости? Что ты ночью не спишь?

- Ладно, спи,- отвечает она.

- Я не обратил внимания на этот разговор. Я даже не мог вспомнить, когда я ей сказал эту ерунду про динамит. Или это та, первая, ей сболтнула. Они были знакомы. Через несколько дней обыск и арест. Взяли и жену. Привезли в Петербург, отдельно, конечно. Я ее не видел и ничего не мог понять. Мучился, что ее подвел, на допросах думал, что недоразумение, ошибка: называют фамилии людей, которых я никогда не знал, спрашивают о местах, в которых я никогда не был. Наконец, следователь мне заявляет, что мое упорство ни к чему не приведет, так как им известно, что я в 192? году хранил динамит. Я отрицал.

- А вы никому не говорили, что храните динамит - спрашивает он в упор. Я категорически отрицал и это.

- Почему же вы отрицали - спросил кто-то из нас с волнением, чувствуя, что тот действительно лишил себя последней возможности объяснить эту историю.

- Сам не знаю, почему. Меня ошеломило это. Представился весь ужас моего положения. Жена - несомненно, она донесла на меня, тогда, после ссоры. Не знаю, как ответил нет; потом боялся себе противоречить, путать показания. Мне казалось, что он мне верит. Меня допрашивали много, долго, меняли следователя, я держался твердо, говорил, что никогда не хранил динамита и, что никому этого не говорил - это была неправда. Это меня сгубило: убьют через сорок восемь часов. Убьют за дурацкую фантазию, за желание поинтересничать перед женщиной. Он опять заметался, но ему даже двинуться было некуда: он мог только стоять в углу и в буквальном смысле стукаться головой об стенку.

- Почему же убьют? Почему через сорок восемь часов? спрашивали мы, чтобы вывести его из этого состояния безумного отчаяния, на которое невыносимо было смотреть.

- Все решилось сегодня. Надежды больше нет. Конец. Сегодня возили на Гороховую. Заставили ждать в большой комнате с прекрасной обстановкой, не как в тюрьме. Мой следователь прибегал ко мне несколько раз, спрашивал что-то, суетился. Все это меня изумило и взволновало вконец. Потом вбегает, говорит. "Идите скорей!" Привели в большой кабинет. Мягкая мебель, ковры, портьеры. В глубине большой письменный стол. За столом человек ? бритый, бледный, лицо дергается. Несколько гепеустов в форме стоят почтительно сбоку, среди них - мой следователь.

- Вы понимаете, как неловко быть в такой обстановке грязному, без воротничка, в пальто. Все на тебя смотрят. Я стал снимать пальто.

- Тут тебе не раздевальня!- заорал на меня человек за столом.

- Иди сюда!

- Это Медведь - представитель ОГПУ из Петрограда, я его знаю,- перебил его летчик.

- Может быть,- продолжал он, с ужасом восстанавливая перед собой всю сцену. Я сделал несколько шагов вперед.

- Ближе! - шепчут гепеусты.- Идите к столу.

Я подошел к столу. Человек за столом молча впился в меня глазами, а у самого лицо дергается. Молчание. Ужасно тягостно это. Наконец, заговорил, разделяя каждое слово.

- Помни, шутки с тобой кончены. Отвечай, хранил ты динамит или нет?

- Нет, - говорю. Он стукнул кулаком по столу:

- Ты мне лгать будешь, мерзавец! Отвечай, говорил ты кому-нибудь, что хранил динамит?

- Нет.

- Ах, так! Получай, негодяй, что заслужил. Он порылся в портфеле, достал бумажку, бросил мне, говорит:

- Читай! Я взял бумажку, стал читать, буквы прыгают -

Постановление коллегии ОГПУ. Слушали дело *?, обвиняемого по статье 58, пункт 8, пункт 6. Постановили: рас-стре-лять. Вы понимаете, в разрядку, буква за буквой: рас-стре-лять. Я больше ничего не видел, не понимал.

- Распишись, негодяй, что приговор тебе объявлен! - протягивает мне перо. Я хотел писать - не могу, рука дрожит, не могу писать. Он как стукнет кулаком:

- Дрожишь, мерзавец! Лгать не боишься, а умирать страшно! Пиши, мерзавец! Сам то схватит револьвер, то бросит на стол. Я подписал с трудом.

- Теперь слушай! Смертный приговор тебе подписан. Я могу убить тебя сейчас, могу убить, когда вздумается. Но в моей власти и простить тебя. Скажи правду, и я тебя прощу. Он впился в меня глазами.

- Скажи, говорил ты кому-нибудь, что ты хранил динамит?

- Да! говорил! Вы понимаете, я сказал, да, говорил. Мы молчали и с жутью смотрели на него, а он продолжал, не глядя и не замечая нас. Он обернулся к гепеустам:

- Что? Видели как надо допрашивать? Потом ко мне:

- Куда ты девал динамит?

- У меня не было никакого динамита.

- Опять лгать - Так стукнул кулаком по стол, что все подпрыгнуло. Я сейчас тебя убью, мерзавец. Отвечай правду, куда ты девал динамит?

- У меня никогда не было динамита.

- Ну так я заставлю тебя говорить! Ввести свидетельницу. Открыли дверь, ввели ту студентку. Я сразу узнал ее, хотя она очень изменилась. Она вошла и села на стул, на меня не взглянула. Он меня спрашивает:

- Знаешь ты ее?

- Знаю. Ее спрашивает:

- Говорил он вам, что хранил динамит?

- Да,- отвечает.

- Где ты хранил динамит - кричит на меня.

- У меня не было динамита, я ей солгал.

- Теперь ты лжешь, мерзавец! - крикнул на меня и спрашивает ее:

- Как вы думаете, возможно ли, что он лгал вам тогда? Допускаете ли вы мысль, что человек ни с того, ни с сего выдумал такую историю? Она ответила тихо, но твердо:

- Допускаю. Это больной, истерический человек. Я думаю, я уверена, что он мне лгал тогда, что выдумал про динамит. Она тут в первый раз взглянула на меня ясными, открытыми глазами.

- Да, я солгал тогда, я лгал ей, сам не знаю почему, кричу я, захлебываясь, чувствуя, что вот-вот разрыдаюсь.

- Убрать свидетельницу, - говорит. Ее вывели.

- Ты нам тут сценарий не разыгрывай, негодяй, тут тебе не театр! - кричит он мне. Ты у меня другое запоешь, когда мы тебе руки скрутим и к затылку эту игрушку приставим. Он схватил револьвер, лицо у него страшно задергалось, кричит:

- Давай свидетельницу! Ввели мою жену. Она мне смотрит в лицо, с ненавистью смотрит. Я смотрю: на ней новое пальто, новая шляпа. Откуда? Она была арестована вместе со мной. Денег у нас не было. Купить такое пальто сейчас немыслимо?

- Говорил он вам, что хранил динамит - обращается он к ней.

- Говорил, - отвечает громко, ясно.

- Вы допускаете мысль, что он вам лгал тогда? Обдумайте ответ. От него зависит его жизнь и смерть: если вы скажете, что уверены, что он хранил динамит, мы его расстреляем.

- Уверена, что он говорил мне правду, - сказала она и вскочила со стула.- Он мне всегда говорил, что ненавидит советскую власть, что мечтает о приходе белых, что из-за советской власти должен сидеть в глухой дыре, что иначе жили бы в Петербурге, в Москве, мог бы одеваться и ездить в рестораны!

- За что ты лжешь? Что я тебе сделал? Не я, а ты мечтала о нарядах, о Москве! Когда я тебе говорил о белых? Я говорил, что хотел записаться в партию, ты меня удерживала, ты тратила все наши деньги, ты требовала, чтобы я бросил работу в провинции и ехал в Москву.

- А тот следит за нами с нескрываемым презрением и говорит:

- Ну, вот что. Даю вам десять минут, - он повернул к нам часы, чтобы вы могли сговориться. Через десять минут, - обратился он к моей жене, - вы дадите мне окончательный ответ, считаете ли вы его врагом советской власти, способным на террористический акт, или полагаете возможным, что он из хвастовства выдумал историю с динамитом. Эти десять минут она кричала, чтобы я сознался, что хранил динамит, выдумывала нелепые разговоры, которых никогда не было, что будто я ругал советскую власть, а она старалась меня переубедить. Я пытался остановить ее, я понимал, что последняя почва у меня уходит из-под ног. Минутами я переставал слышать ее слова, не сознавал, где я, что говорю. Тот нас прервал.

- Довольно, я наслушался достаточно. Прошло не десять, а пятнадцать минут. Ваш окончательный ответ: был ли он врагом советской власти, и уверены ли вы, что он говорил вам правду, когда сказал, что хранил динамит? Она опять вскочила со стула и кричит:

- Расстреляйте его, он хранил динамит! Он враг советской власти! Она рванула пальто так, что отскочили пуговицы, распахнула его:

- Смотрите, я беременна, беременна от него, он отец моего ребенка, клянусь вам, он хранил динамит, он враг советской власти, он мечтал о приходе белых! Ее страшный истерический крик привел меня в полное безумие, я больше не мог, я перегнулся через стол, схватил револьвер, направил себе в лоб, нажал гашетку? Выстрела не было. Я оказался на полу. Один гепеуст сидел на мне, распластав мне руки, второй вырывал револьвер. Я, видимо, сопротивлялся, вот ворот рубахи разорван. Я ничего не помнил, слышал только ее ужасный голос и хохот:

- Не верьте ему, он лжец, он симулянт, он трус, стреляйте его.

- Убрать ее, - сказал тот, за столом. Когда меня подняли, ее уже не было.

- Сознаешься теперь, что хранил динамит?

- Я не хранил динамита, у меня его не было,- вскричал я в отчаянии.

- Молчать! Я даю тебе сорок восемь часов. Ты должен мне сказать, от кого ты получил динамит и кому его передал. Сорок восемь часов ровно. Если к этому времени ты мне не дашь точного ответа, тебя возьмут из камеры на расстрел. Я не знал, что отвечать. Что я мог сказать, кроме того, что никого не знаю, что динамита у меня не было. Я стал ходить по кабинету.

- Стоять смирно, мерзавец, тут тебе не прогулка! - рявкнул он и стукнул по столу. Я бросился к столу, что-то кричал бессмысленное, глупое, кажется, что вот хочу и хожу, и буду ходить, и на всех наплевать. Меня схватили, вывели.

- В автомобиле, когда везли назад, - закончил молодой человек, - мой следователь мне сказал: "Что вы сделали, зачем вы лгали мне? И первый следователь, и я, мы были уверены, что вы говорите правду, а показания женщины ложны. Вам теперь один выход - сказать все до конца. Возможно, что тогда вас еще помилуют. Вам осталось сорок восемь часов". Но у меня нет выхода, понимаете, нет. Он замолчал. Мы молчали тоже. В ночной тьме кто из нас дремал, кто бредил, кто слушал, как он стонет. Не прошло и сорока восьми часов, как его взяли "с вещами". Он с трудом вышел из камеры.

- Вот и нет человека, - сказал летчик.

- Может, и не убьют, уж очень все нелепо, - возразил старик из академии.

- Уверен, что расстреляют. Такой редкий случай: все-таки разговор был о динамите, для ГПУ такое дело - находка.

- Какая находка, если его ни к чему прицепить нельзя? ГПУ живет не такими "одиночками", им нужны "процессы", "массы". Мы тягостно молчали.

- А какова женка у него! Несомненно в ГПУ служила, с ней они по нотам все разыграли.

- Может, просто до смерти запугали, а она еще беременна. Говорят, с такими бывают всякие ненормальности.

- И, наверное, не от него беременна. Он уже шесть месяцев сидит и ничего не знал об этом.

- Нет, вы скажите, как это они его первую бабу выкопали. Ее, наверное, катнут куда-нибудь за то, что с ними не спелась. Всем было омерзительно и тяжко.

Ссылки:
1. ТЮРЬМА (ЧЕРНАВИН В.В.)

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»